?

Log in

No account? Create an account

Вопрос дня: Ваше мнение
muaed_07
Возможно ли в России победить коррупцию?

Вопрос дня: Песня
muaed_07
УРСОК РОЗЕТА     ЖИЛА БЫЛА ОДНА СЕМЬЯ
Ваша любимая песня?

(no subject)
muaed_07
[15:19:43] инна: 
ПОСЛЕДНИЙ СУББОТНИК 
     В мой сон явился бывший мой сослуживец и приятель Андрей Шелепин, сын хрущевского министра, и сказал мне: 
     — А мы завтра не отдыхаем, а работаем. Субботник. 
     Я подумал, что давно уже работаю каждый день — с тех пор как стал писать, но признаваться в писательстве, как и когда-то, не захотел, тем более что не очень хорошо представлял себе, в каком времени я пребываю — в теперешнем или в тогдашнем. 
     — Субботник так субботник, — мрачно отозвался я, хотя отрицательных эмоций у меня не возникло: Андрей — человек мне безусловно приятный, какие бы известия он ни приносил. — Где же мы работаем? 
     — На Красной площади. 
     Я было подумал, не разыгрывает ли он меня, но гляжу, мы уже стоим у Кремлевской стены и получаем метлы. 
     И вот мы выходим на площадь, заваленную всякой всячиной. Чего тут только нет! Под ногами россыпи значков и медалей с пятиконечными звездами, со свастикой, с чьими-то недобрыми лицами, и тут же кулоны, кортики, пистолеты, мундиры, транспаранты, тюремные робы, монашеские рясы, знамена, милицейские свистки и дубинки... Покойный профессор Евгений Михайлович Тареев дает нам знак с Лобного места, и мы начинаем подметать брусчатку площади. 
     — К реке метите, к реке! — слышны слова знаменитого терапевта, белеет вдали его накрахмаленный халат. 
     Вся наша лаборатория усердно работает метлами — доценты, научные сотрудники, лаборанты. Мостовая очищается очень медленно. 
     — Дамы, удвойте старания, — звонко говорит профессор, когда мы наконец достигаем Лобного места. 
     Но все и так стараются — времени уже прошло много, хочется домой. 
     — Может быть, завтра доделаем? — спрашивает кто-то. 
     — Нет, сегодня — последний субботник, — непреклонен Тареев. 
     Отдельная бригада углубляет пол в Мавзолее, укладывает на дно белую восковую мумию и засыпает ее землей. 
     — Теперь здесь будет театр теней, — говорит кто-то. 
     А тени уже сгущаются и над площадью — вечереет. Люди весело и быстро сметают всю амуницию вниз по Васильевскому спуску — ощутим близкий конец работы. Вместо набережной вдоль реки разверзся подземный ход, – очень широкий, — из гостиницы «Россия» в Кремль, — и в него просят сбрасывать сметенное с площади. Котлован быстро заполняется. 
     — Вот и все, — говорит профессор. 
     — Alles, — как всегда, насмешлив Андрей. 
     — Finita la tragedia, — говорит кагэбэшник, допрашивавший меня в 1979 году. 
ПОСЛЕДНИЙ СУББОТНИК 
     В мой сон явился бывший мой сослуживец и приятель Андрей Шелепин, сын хрущевского министра, и сказал мне: 
     — А мы завтра не отдыхаем, а работаем. Субботник. 
     Я подумал, что давно уже работаю каждый день — с тех пор как стал писать, но признаваться в писательстве, как и когда-то, не захотел, тем более что не очень хорошо представлял себе, в каком времени я пребываю — в теперешнем или в тогдашнем. 
     — Субботник так субботник, — мрачно отозвался я, хотя отрицательных эмоций у меня не возникло: Андрей — человек мне безусловно приятный, какие бы известия он ни приносил. — Где же мы работаем? 
     — На Красной площади. 
     Я было подумал, не разыгрывает ли он меня, но гляжу, мы уже стоим у Кремлевской стены и получаем метлы. 
     И вот мы выходим на площадь, заваленную всякой всячиной. Чего тут только нет! Под ногами россыпи значков и медалей с пятиконечными звездами, со свастикой, с чьими-то недобрыми лицами, и тут же кулоны, кортики, пистолеты, мундиры, транспаранты, тюремные робы, монашеские рясы, знамена, милицейские свистки и дубинки... Покойный профессор Евгений Михайлович Тареев дает нам знак с Лобного места, и мы начинаем подметать брусчатку площади. 
     — К реке метите, к реке! — слышны слова знаменитого терапевта, белеет вдали его накрахмаленный халат. 
     Вся наша лаборатория усердно работает метлами — доценты, научные сотрудники, лаборанты. Мостовая очищается очень медленно. 
     — Дамы, удвойте старания, — звонко говорит профессор, когда мы наконец достигаем Лобного места. 
     Но все и так стараются — времени уже прошло много, хочется домой. 
     — Может быть, завтра доделаем? — спрашивает кто-то. 
     — Нет, сегодня — последний субботник, — непреклонен Тареев. 
     Отдельная бригада углубляет пол в Мавзолее, укладывает на дно белую восковую мумию и засыпает ее землей. 
     — Теперь здесь будет театр теней, — говорит кто-то. 
     А тени уже сгущаются и над площадью — вечереет. Люди весело и быстро сметают всю амуницию вниз по Васильевскому спуску — ощутим близкий конец работы. Вместо набережной вдоль реки разверзся подземный ход, – очень широкий, — из гостиницы «Россия» в Кремль, — и в него просят сбрасывать сметенное с площади. Котлован быстро заполняется. 
     — Вот и все, — говорит профессор. 
     — Alles, — как всегда, насмешлив Андрей. 
     — Finita la tragedia, — говорит кагэбэшник, допрашивавший меня в 1979 году. 
ПОСЛЕДНИЙ СУББОТНИК 
     В мой сон явился бывший мой сослуживец и приятель Андрей Шелепин, сын хрущевского министра, и сказал мне: 
     — А мы завтра не отдыхаем, а работаем. Субботник. 
     Я подумал, что давно уже работаю каждый день — с тех пор как стал писать, но признаваться в писательстве, как и когда-то, не захотел, тем более что не очень хорошо представлял себе, в каком времени я пребываю — в теперешнем или в тогдашнем. 
     — Субботник так субботник, — мрачно отозвался я, хотя отрицательных эмоций у меня не возникло: Андрей — человек мне безусловно приятный, какие бы известия он ни приносил. — Где же мы работаем? 
     — На Красной площади. 
     Я было подумал, не разыгрывает ли он меня, но гляжу, мы уже стоим у Кремлевской стены и получаем метлы. 
     И вот мы выходим на площадь, заваленную всякой всячиной. Чего тут только нет! Под ногами россыпи значков и медалей с пятиконечными звездами, со свастикой, с чьими-то недобрыми лицами, и тут же кулоны, кортики, пистолеты, мундиры, транспаранты, тюремные робы, монашеские рясы, знамена, милицейские свистки и дубинки... Покойный профессор Евгений Михайлович Тареев дает нам знак с Лобного места, и мы начинаем подметать брусчатку площади. 
     — К реке метите, к реке! — слышны слова знаменитого терапевта, белеет вдали его накрахмаленный халат. 
     Вся наша лаборатория усердно работает метлами — доценты, научные сотрудники, лаборанты. Мостовая очищается очень медленно. 
     — Дамы, удвойте старания, — звонко говорит профессор, когда мы наконец достигаем Лобного места. 
     Но все и так стараются — времени уже прошло много, хочется домой. 
     — Может быть, завтра доделаем? — спрашивает кто-то. 
     — Нет, сегодня — последний субботник, — непреклонен Тареев. 
     Отдельная бригада углубляет пол в Мавзолее, укладывает на дно белую восковую мумию и засыпает ее землей. 
     — Теперь здесь будет театр теней, — говорит кто-то. 
     А тени уже сгущаются и над площадью — вечереет. Люди весело и быстро сметают всю амуницию вниз по Васильевскому спуску — ощутим близкий конец работы. Вместо набережной вдоль реки разверзся подземный ход, – очень широкий, — из гостиницы «Россия» в Кремль, — и в него просят сбрасывать сметенное с площади. Котлован быстро заполняется. 
     — Вот и все, — говорит профессор. 
     — Alles, — как всегда, насмешлив Андрей. 
     — Finita la tragedia, — говорит кагэбэшник, допрашивавший меня в 1979 году. 
ПОСЛЕДНИЙ СУББОТНИК 
     В мой сон явился бывший мой сослуживец и приятель Андрей Шелепин, сын хрущевского министра, и сказал мне: 
     — А мы завтра не отдыхаем, а работаем. Субботник. 
     Я подумал, что давно уже работаю каждый день — с тех пор как стал писать, но признаваться в писательстве, как и когда-то, не захотел, тем более что не очень хорошо представлял себе, в каком времени я пребываю — в теперешнем или в тогдашнем. 
     — Субботник так субботник, — мрачно отозвался я, хотя отрицательных эмоций у меня не возникло: Андрей — человек мне безусловно приятный, какие бы известия он ни приносил. — Где же мы работаем? 
     — На Красной площади. 
     Я было подумал, не разыгрывает ли он меня, но гляжу, мы уже стоим у Кремлевской стены и получаем метлы. 
     И вот мы выходим на площадь, заваленную всякой всячиной. Чего тут только нет! Под ногами россыпи значков и медалей с пятиконечными звездами, со свастикой, с чьими-то недобрыми лицами, и тут же кулоны, кортики, пистолеты, мундиры, транспаранты, тюремные робы, монашеские рясы, знамена, милицейские свистки и дубинки... Покойный профессор Евгений Михайлович Тареев дает нам знак с Лобного места, и мы начинаем подметать брусчатку площади. 
     — К реке метите, к реке! — слышны слова знаменитого терапевта, белеет вдали его накрахмаленный халат. 
     Вся наша лаборатория усердно работает метлами — доценты, научные сотрудники, лаборанты. Мостовая очищается очень медленно. 
     — Дамы, удвойте старания, — звонко говорит профессор, когда мы наконец достигаем Лобного места. 
     Но все и так стараются — времени уже прошло много, хочется домой. 
     — Может быть, завтра доделаем? — спрашивает кто-то. 
     — Нет, сегодня — последний субботник, — непреклонен Тареев. 
     Отдельная бригада углубляет пол в Мавзолее, укладывает на дно белую восковую мумию и засыпает ее землей. 
     — Теперь здесь будет театр теней, — говорит кто-то. 
     А тени уже сгущаются и над площадью — вечереет. Люди весело и быстро сметают всю амуницию вниз по Васильевскому спуску — ощутим близкий конец работы. Вместо набережной вдоль реки разверзся подземный ход, – очень широкий, — из гостиницы «Россия» в Кремль, — и в него просят сбрасывать сметенное с площади. Котлован быстро заполняется. 
     — Вот и все, — говорит профессор. 
     — Alles, — как всегда, насмешлив Андрей. 
     — Finita la tragedia, — говорит кагэбэшник, допрашивавший меня в 1979 году. 
   Сперва он этого не замечал, потом — лет в восемь — заметил, что когда поздно вечером отрывает глаза от учебников и смотрит в небо, там остаются пятна — в тех местах, куда он смотрел. Пятна эти были разных цветов — от серого до розоватого. Если он больше не задерживал взгляд на том месте, небо «зарастало»: чернота медленно наплывала на цветные пятна, поглощала их. Ему не мешало стекло, но он все-таки выходил на балкон и тогда видел весь небосвод, со временем ставший для него тем же, что холст для художника. Никто, кажется, ничего не замечал, родители занимались своими делами, троллейбусы скользили мимо, ни один из прохожих никогда не поднимал голову. В такие минуты почему-то пахло хлебом и фонари золотились совсем по-елочному. 
     Как-то — уже в студенческие годы — он решил разрисовать другую половину неба. Окно на кухне выходило во двор; он надел теплую лыжную куртку, распахнул окно и стал работать. Здесь было даже лучше — не мешали рекламные радуги, что с недавних пор стали перекатываться по фасаду магазина в доме напротив. Двор был темный, безлюдный... Нет, не совсем безлюдный — кто-то сидел на низенькой скамейке и — что делал? Он вглядывался и с трудом верил собственным глазам: перед фигуркой на скамейке стоял этюдник — человек работал, рисовал! Условия для работы были, наверное, не самые лучшие — мороз, пальцы коченеют... Он достал из кармана куртки залубеневшие замшевые варежки, с трудом расправил их, надел, снова посмотрел в окно. Перед фигуркой на скамейке горел огонек. «Ага, хочет разглядеть, что получилось», — подумал он. Но огонек расцветал — горел этюдник! 
     Он бросился по лестнице вниз — лифт стоял между этажами, и в нем кто-то хихикал. Ступеньки лестницы как будто убегали из-под ног. Пересчитав клавиши лестничного ксилофона, он наконец выбежал на улицу. Вот ворота, двор, скамейка... пустая! Он огляделся — двор ведь замкнутый, куда же... Но в углу оказался узенький проход между серыми кирпичными домами, которого раньше не было. «Вот куда!» — понял он и уже протискивался в следующий двор. Небо над головой зарастало чернотою, в проходе пахло сыростью и кошками. Вот соседний двор, но и здесь никого... нет, есть! — фигурка за тополем, в другом углу. Посреди двора на снегу горел брошенный бумажный лист. 
     — Погоди! — запыхавшись, еле выговорил он. 
     Фигурка обернулась. Девушка! Тут он заметил, что горит пола ее куртки. 
     — Сбей огонь! — крикнул он что есть сил, бросился к ней. 
     — Этот огонь не жжет, — улыбнулась она. — Ты только собери пепел, — и показала на свой уже догоравший рисунок.        Тот переливался всеми цветами радуги. 
     Он снова взглянул на девушку, но она исчезла. 
     Собрав пепел в карман, он вернулся домой. Теперь он каждый вечер смотрел на скамейку, но там никого не было. 
     Потом он пошел со своими однокурсниками на лыжах. Доставая варежку из кармана, он обронил скомканную бумажку. Кто-то из девушек подобрал, листок развернули, стали передавать друг другу: «А она ничего!» Он выхватил бумажку. Девушка, та самая, со скамейки! Рисунок в его руках съежился, стал чернеть... 
     Он намеренно отстал от своей компании, домой возвращался затемно, полем. Где-то далеко жгли костер. Он сперва не обратил внимания, потом удивился: огонь горел не на земле, а в воздухе! Он отыскал лыжню, пошел, переставляя лыжи все быстрее. Ноги заледенели, дышать было почти нечем. Но с каждым шагом небо светлело. Вот огонь уже над ним, искры падают на лицо, но не обжигают. Он стоит в круге света, вокруг чернота, даже снег не белеет. 
     Потом огонь внезапно погас, небо... Господи, оно же разлилось красками, как лучшие его рисунки! 
     — Хорошо я научилась? — прозвучал тихий голос за его спиной.

(no subject)
muaed_07
Была зима, иль не было зимы,
Растаяли последние сосульки,
Апрельский дождь, бегут ручьи,
А в сердце лишь мелодия любви.
Нет горя, нет беды,
Слышны лишь отзвуки капели,
Как здорово счастливым быть,
И птицы с юга прилетели.   
Как солнце светит, посмотри!
В небе залетали воробьи, 
Проснулись и деревья и сады,
Пришла весна - время любви.

(no subject)
muaed_07
Друзья не встречны на дороге
И не растут, как в дождь трава,
Они в отборе очень строги и осторожны на слова.
Их не штампуют по заказу, как не кричат об их числе.
Друзья нужны не для показа, а для опоры на земле.
Друзья как тени с нами всюду,
Когда приходит в дом беда,
Друзей храните чтоб с годами не растерять, как часть себя!
Как много в старости мы б дали, чтоб нам вернула их судьба!

(no subject)
muaed_07
Розочка

(no subject)
muaed_07
Почему мир изменился люди стали дикими. Но они этого не признают
Я верю что все ленную можно ещё спасти .